Петр Щедровицкий
Заметки к институциональной истории «нулевой» промышленной революции: зарождение позиции технологического предпринимателя
Щедровицкий П.Г. Заметки к институциональной истории «нулевой» промышленной революции: зарождение позиции технологического предпринимателя [Электронный ресурс] / Сайт Петра Щедровицкого. 2025. Режим доступа: https://shchedrovitskiy.com/zametki-k-institutsionalnoy-istorii-nulevoy-promyishlennoy-revolyutsii/
Оглавление:
• Раздел 2. История как диалектика «искусственного» и «естественного»
• Раздел 3. Аграрная и ремесленная специализация региона
• Раздел 4. Судьба Бургундского королевства
• Раздел 5. Перекрёсток нового мирового порядка
• Раздел 6. Возникновение кластера
• Раздел 7. Война как фактор
• Раздел 8. Плавильный котел
• Раздел 9. Технологизация торговли
• Раздел 10. Голландская Ост-Индская компания и выделение производства из торговли
• Раздел 11. Политическая и правовая культура
Пролог
Жанр, который выбран для того, чтобы задать костяк размышлений о понятии предпринимательства и о технологическом предпринимательстве, в частности, – это жанр исторический. Он накладывает на меня целый ряд важных обязательств. В любом историческом анализе неточности в деталях могут разрушить для слушателя впечатление о логике целого, как произошло после моей лекции о трех индустриализациях России. После публикации видео-записи лекции один из историков написал мне, что Демидов дарил пистолет не Петру I, а Шафирову1, а поэтому всё, что я говорил вокруг этого в течение трех часов, не важно, потому что такая ошибка непростительна для культурного человека.
- Шафиров Пётр Павлович (1669-1739) – государственный деятель Российской империи в период царствования Петра Первого, президент Коммерц-коллегии (1725-1727).
В данном случае ситуация еще более для меня опасна, потому что, в отличие от русской истории, про которую я читаю давно и прочел достаточно много, об истории Золотого века, то есть о тех событиях, которые происходили в Нидерландах и Голландии в XVI-XVIII веках, я прочел приблизительно в десять раз меньше.
Меня оправдывает тот факт, что литература, доступная нам об этом периоде, достаточно широка. Думаю, что большинство из вас что-то слышало о том, к чему я буду апеллировать, а та версия интерпретации, которую я буду давать, в распространенной литературе вообще отсутствует. То есть в некотором роде этот способ рассмотрения данного исторического материала является совершенно новым, и, может быть, в итоге мы перепишем историю.
Поэтому я поставил в качестве начала девиз: «Историки! Изменим прошлое к лучшему!». И это станет лейтмотивом нашего дальнейшего рассуждения.
Раздел 1. Гипотеза о существовании «Нулевой промышленной революции»
Появлению понятия «промышленной революции» мы обязаны философской и политической рефлексии, которая разворачивается во Франции по крайней мере с середины XVIII – и до середины века XIX-ого. Контекст этой рефлексии – осмысление своего отставания. Неожиданного для французского истеблишмента и в силу этого тем более удивительного. Потому что, конечно, если бы в ходе «длинного» XVII века, в эпоху Ришелье и Кольбера кто-то сформулировал вопрос: «Какая из стран, Англия или Франция, являются более «сильными»?» – ответ был бы однозначный. Франция являлась по всем параметрам более «сильной» державой — как по численности населения, так и по наличию природных ресурсов, по уровню централизации власти, масштабу хозяйственной деятельности отдельных регионов и т.д. Тем более удивительным было для французов открыть в XVIII веке, что они не просто отстают, а отстают катастрофическим образом.
Тип рефлексии, который сложился к середине XVIII века, и был выражен в работах группы французских интеллектуалов в понятии «прогресса разума», состоял в том, что механизмом развития является совершенствование средств мышления и деятельности. Французские интеллектуалы того времени считали, что история человечества есть история развития инструментов, в частности технологий, еще у́же – машин и механизмов. Однако, при попытке применить этот концепт к истории самой Франции, получилось так, что французы почему-то упустили этот аспект, это измерение процессов исторического развития из своего организационного внимания и в силу этого отстали.
Термин la révolution industrielle (фр. – «индустриальная революция») впервые появляется в письме министра внутренних дел Наполеона – Нёфшато2.
2. Николя-Луи Франсуа де Нёфшато (фр. Nicolas-Louis François de Neufchâteau; 17 апреля 1750, Саффе — 10 января 1828, Париж) — французский политический деятель и писатель.
В тот момент (а это был 1798 год) перед представителями правящего режима встал вопрос, как праздновать десятилетие французской буржуазной революции, унесшей жизни 7-10% населения и способствовавшей краху всей старой системы, «старого режима». Возникла идея связать будущие изменения в промышленности с политическими изменениями, вызванными революцией. Нёфшато предложил Наполеону поменять ракурс рассмотрения ситуации и праздновать не годовщину социальной революции, по-разному оцениваемую различными общественными группами, а отметить 10-летие революции, организовав большую выставку промышленных достижений страны в Париже. Он исходил из того, что нужно отвлечь народные массы от дурных воспоминаний, показав им чудеса современной техники. В конце письма Нёфшато указал, что это целесообразно также по причинам национальной безопасности: «Наши производители должны обеспечить оружие, которое нанесет поражение британской власти»3. Что они благополучно и сделали.
3. Bezanson Anna, 1922. «The Early Use of the Term Industrial Revolution,» The Quarterly Journal of Economics, Oxford University Press, vol. 36(2), pages 343-349.
Таким образом французы (я имею в виду прежде всего представителей правящего класса) вступили в новый XVIII век в новых смысловых рамках: в рамках идеи, согласно которой в основе индустриальной революции, la révolution industrielle, лежит прогресс техники. До этого в Европе в разные годы уже проходили промышленные выставки, которые представляли собой визуальное выражение и материализацию ценностей технооптимизма. Но они не превращались в столь крупные национальные события.
Любопытным является то, что в английском и французском языке слово «индустрия» имеет совершенно разный смысл. Если французское l’industrie прежде всего связано с понятиями инструмента или средства – это, грубо говоря, «машина», то согласно The Oxford English Dictionary для англичан industry – это «хитроумная и ловкая работа, умение, искусность, сноровка или ловкость» (первоначально понятие введено около 1500 года). Затем в середине XIV века появляется второе значение: «прилежание или усидчивость, …кропотливая и настойчивая работа, …старание, усилие», которое вскоре кристаллизовалось в «систематическую работу или труд; постоянное занятие какой-то полезной работой»4.
4. Моретти Ф. Буржуа: между историей и литературой. – М: Издательство Института Гайдара, 2014. 50 с.
То есть, грубо говоря, английское industry обозначает некую способность индивида, в том числе способность к самодеятельности, которая, позже была очень красиво выражена в образе Робинзона Крузо, попавшего на необитаемый остров и силой своей industry, то есть ловкости, сноровки, создавшего вокруг себя комфортную среду обитания. Французы искали источник индустриальных революций в технике, англичане – в «институтах», поддерживающих деятельность и предприимчивость.
Дальше этот разрыв в интерпретации превратится в дилемму всего XVIII, и, может быть даже, всего XIX века. А именно, в противоречие между функциями и ролью «производительных сил», с одной стороны, и «производственных отношений», с другой, в процессах социально-экономического развития, в дилемму, которую, с моей точки зрения, не смог разрешить Маркс. Она останется ключевым проблемным аспектом осмысления феномена промышленных революций. Как я уже сказал выше, зародыш этих разночтений был заложен в различиях английской и французской интерпретации предпосылок и движущих сил индустриальных революций. С чем мы имеем дело: с продуктами человеческой деятельности, с инструментами, с машинами или с самой деятельностью и с какими-то ее характеристиками, которые напрямую не могут быть описаны и объективированы?
Буквально в эти же годы Карамзин переводит термин l’industrie на русский язык. С французского, не с английского. Потому что русская аристократия того времени не просто читала на французском языке, но и разговаривала на нем в быту, в том числе со своими детьми. И одна из ключевых причин заключалась в том, что литературы, в том числе учебной, на русском языке не существовало.
Карамзин, воспользовавшись калькой русского слова «промысел», переинтерпретировал термин «индустрия» в «промышленность», что не стало прямым заимствованием французского термина. Более того, в этом термине одновременно содержатся два разных смысловых контекста. С одной стороны – человеческий «промысел» метафорически связывается с промыслом Божьим, давая религиозное оправдание хозяйственной и торговой деятельности. Примерно так же, как существовали понятия «соляной промысел», «рыбный промысел», подразумевая определенный риск, принимаемый человеком, хотя и согласуемый с божественным промыслом, однако осуществляемый им лично на собственный страх и риск. А с другой стороны – это контекст термина «мышление». Не «промышлять», а «промыслить» – спрогнозировать и увидеть некое возможное будущее до начала самого действия. Промышленностью может стать только то, что «промыслено».
Термин, впервые появившийся в «Письмах русского путешественника»5 (1789 г.) и потом использующийся в «Вестнике Европы»6, начинает естественно расширяться и интерпретироваться в более широких интеллектуальных отечественных кругах.
5. Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. – СПб, 1887 – ISBN: 5-7107-9249-7, 978-5-7107-9249-0.
6. «Вестник Европы» (Вѣстникъ Европы) — русский литературно-политический ежемесячник издававшийся в 1802 году Н. М. Карамзиным.
Немцы приступают к осмыслению своей ситуации на шаг позже (фактически, это происходит только в 30-40-е годы XIX века): ситуация, в которой они находятся, еще хуже, чем у французов, потому что они не просто отстали в индустриальном или промышленном развитии, но они еще остаются политически раздробленными. Если французы могут сверхкомпенсировать отсутствие «ловкости и сноровки» людей государственными протезами, то немцы и этого сделать не могут. Выделение технико-технологической составляющей английского опыта у них приобретает еще более гипостазированное значение.
Продолжается это вплоть до Маркса. И он вынужден смотреть на всю конструкцию противоречий: одни говорят, что всё дело в машинах и технике, а другие – в специфических условиях, социальных или культурных, а также в наличии или отсутствии духа предприимчивости. Это противоречие между технологической и институциональной трактовкой тех факторов, которые лежит в основе промышленной революции, подробно обсуждается в немецкой литературе середины XIX века. Что делать: заимствовать и копировать технологии или создавать некие институты, которые должны поддержать самодеятельность населения? Мы и сейчас обсуждаем это в публичном дискурсе – это калька с тех дискуссий, которые уже неоднократно происходили и в разных странах мира, находящихся в разных ситуациях и на разных стадиях догоняющей индустриализации. В том числе — в России.
Однако, у немцев есть один дополнительный положительный момент, которого не было у французов шагом раньше: у них есть опыт англичан. Они могут сделать этот опыт предметом рефлексии и описать его как процесс, который происходил не вообще — на уровне мыслительных, теоретических представлениях, а конкретно в Англии, потому что там – общепризнанный факт – промышленная революция состоялась. На историческом материале реального опыта и его рефлексии можно попытаться восполнить отсутствие теоретических конструкций.
История – важнейший материал и инструмент объективации. Большинство наших гуманитарных понятий в той или иной степени подразумевают этот способ исторической объективации. Даже когда Аристотель писал типологию государственных устройств, он имел в виду под этим в одном случае Афины, в другом случае – Спарту, а в третьем – еще какой-то конкретный пример. И это позволяло ему как минимум объяснить другим, что он имел в виду в рамках этой типологии, а с другой стороны – объяснить самому себе те особенности и характеристики, которые не вытекают напрямую из общего понятия или модели и позволяют описать конкретные случаи. Поэтому немцы препарируют историю Англии, рассматривают эти описания с разных сторон.
А в 1881 году английский историк и экономист Арнольд Тойнби проделывает огромную работу: читает цикл лекций о промышленных революциях и вводит на материале английской истории целостную концепцию промышленной революции. В 1884 году были изданы его «Лекции по промышленной революции в Англии» (в России эта работа выходит под названием «Промышленный переворот в Англии в XVIII столетии» в 1898 году).
Тойнби отмечает, что, во-первых, быстрым темпом растет численность населения.
Во-вторых, меняется его структура. Например, происходит переток из сельской занятости в новые области производства. Изменение этой структуры, высвобождение людей в сфере сельского хозяйства и перевод их на производство – важнейшая характеристика, которая прямо по шагам указывает на темпы и масштабы происходящей промышленной революции.
В-третьих, важна техника.
В-четвертых, большое значение имеет организационные формы: в этот период происходит переход от распыленных или даже сконцентрированных на каких-то территориях групп домохозяйств, занятых близкими видами деятельности, к сосредоточению всего производственного процесса на заводах и фабриках.
В-пятых, важны изобретения. С тех пор мы знаем, что двигатель Уатта и прялка «Дженни» и есть «главный источник» промышленной революции. Тойнби не просто описывает эти изобретения, он рисует схемы: описывает их генетические последовательности, взаимовлияние отдельных изобретений друг на друга, описывает влияние этих изобретений на рост производительности туда и т.д.
«4 великих изобретения изменили характер производства хлопка: машина Дженни, запатентованная Харгривсом в 1770 году.; waterframe, изобретенная Аркрайтом в 1769 году; мюль-машина Кромптона, введенная в 1779 году, и самодействующий мюль, впервые изобретенный Келли в 1792 году, но не введенный в действие до тех пор, пока Робертс не улучшил его в 1825 году. «Ни одно из них само по себе не произвело бы революцию в этой отрасли. Но в 1769 году, в котором родились Наполеон и Веллингтон – Джеймс Уатт подал свой патент на паровой двигатель. 16 лет спустя он был применен к хлопковому производству. В 1785 году Болтон и Уатт создали двигатель для хлопковой фабрики в Папплевике в Ноттс, и в том же году патент Аркрайта истек. Эти два факта, взятые вместе, означают введение в заводскую систему».
«Но самое известное и самое фатальное для домашней промышленности изобретение – ткацкий станок – хотя и запатентовано Картрайтом в 1785 году, не использовались в течение нескольких лет. Поначалу машины повышали зарплату ткачей из-за большого процветания, которое они принесли торговле – за 15 лет торговля хлопком утроилась. 1788-1803 были названы «золотым веком» еще до появления ткацкого станка. Но после введения mule и других механических улучшений, благодаря которым нить в первый раз закручивалась достаточно хорошо для муслина и множества др. тканей, спрос стал таким, что в зданиях всех типов ремонтировались старые балки и каркасы, сквозь старые пустые стены пробивались окна – все готовилось для ткацких станков. Новые домики ткачей с ткацкими станками возникли во всех направлениях, каждая семья приносила домой от 40 до 120 шиллингов в неделю… Металлургическая промышленность была в равной степени революционизирована изобретением плавки на угле, введенной в эксплуатацию с 1740 по 1750 года, а также применением в 1788 году паровой машины для доменных печей. За 8 лет, которые последовали за этим, количество произведенного железа почти удвоилось».
Toynbee A. “The industrial revolution”. 1884
Собственно, еще Бэббидж и Маркс описывают английскую промышленную революцию в логике того влияния, которое одна отрасль оказывала на другие, когда — в силу роста производительности в ней — требовала изменения либо масштабов, либо объемов, либо уровня производительности в других отраслях. Этот процесс занимает более ста лет, и в общем эта схема описания «логики» промышленных революций, что социологическая или социально-экономическая, что технологическая, продолжает доминировать и до сих пор.
Тойнби называл еще один источник промышленной революции – теорию разделения труда Адама Смита. Он сказал: вот паровая машина, вот смена структуры занятости и социальной структуры населения, а вот — Адам Смит. Он третий участник промышленной революции, обязательное условие.
Итак, как во Франции, так и в России и Германии время удерживается одна рамка: как бы нам реализовать у себя что-то похожее на то, что удалось реализовать тем, кто почему-то попал на лидерскую позицию? Как нам повторить успех Великобритании? Какие элементы этого опыта являются конститутивными, а какими можно пренебречь? Какие — являются случайностью исторического процесса, а какие являются его неотъемлемыми характеристиками? И как потом эти неотъемлемые характеристики или важные ключевые звенья воспроизвести – может быть, с какими-то изъятиями, а может быть, с какими-то особенностями – в новой ситуации?
Аналогичную работу проделывают русские мыслители в период 30-40-х годов XIX века и даже раньше. Можно в качестве первой такой работы7 называть книгу Егора Францевича Канкрина8, будущего министра финансов Николая I, которая была опубликована на немецком языке в 1821 году. В ней он описывает конструкцию догоняющей индустриализации: какие важные факторы, что делать, на что обращать внимание, чего не делать. Позже в отчете императору за 20 лет деятельности в качестве министра финансов (1823-1844 гг.) граф Канкрин писал о мерах, предпринимаемых для развития промышленности, в числе которых были промышленные выставки, льготы промышленным предприятиям, «агентура» в крупнейших европейских городах для отслеживания новых изобретений, переводы и публикации9 и т.д.
7. Канкрин Е.Ф. «Мировое богатство и национальная экономика» — М.: РАНХиГС, 2018 г.
8. Граф Его́р Фра́нцевич (Георг Людвиг) Канкри́н (16 (27) ноября 1774 — 10 (21) сентября 1845) – русский государственный деятель и экономист немецкого происхождения. Генерал, состоящий при Особе Его Величества, генерал от инфантерии, министр финансов России в 1823-1844 годах.
9. Канкрин Е.Ф. Обзор примечательнейших действий по финансовой части в течение двадцати последних лет (с 1823-го года).
Александр Корсак в 1861 году, то есть буквально одновременно с отменой крепостного права в своей работе «О формах промышленности вообще и о значении домашнего производства в Западной Европе и России»10 говорит: Адама Смита у нас нет, с техникой плохо, но, с другой стороны, ничего особенно сложного в копировании «промышленной революции» нет. В конце концов, можно взять образец, разобрать, и повторить. Тем более что англичане в 1842 году уже отменили запрет на вывоз станков и оборудование для текстильной отрасли. А в некоторых отраслях и новых видах деятельности даже не вводили таких ограничений. Такие предприниматели, как Людвиг Кноп, начинают перевозит в Россию целые модули технологической организации работ и внедряют их в разных отраслях. Сам Кноп — в текстильной отрасли. Это происходит полным ходом в 1850-е годы и в 1861 году ни для кого не является чем-то недостижимым или непонятным.
10. Корсак А. О формах промышленности вообще и о значении домашнего производства в Западной Европе и России. М.,1861
Но социальная структура отстает. Более 90 процентов населения сосредоточена в сфере крестьянской занятости и сельскохозяйственной деятельности.
Корсак видит причины отставания отечественной индустрии от западной в совокупности институциональных факторов: с его точки зрения, отсутствие крупных городов препятствовало цеховой организации ремесла, суровый климат делал выгодным сезонное производство продуктов низкого качества по демпинговым ценам, мануфактуры насаждались Петром I «несчастными мерами», вызывая отягощение крепостничества, большие территории приводили к рассеиванию ремесла и препятствовали обмену знаниями. Если положить описание этих факторов в табличку на одну страницу, а с другой стороны, положить сегодняшнюю ситуацию, то окажется, что ни один из этих пунктов с 1861 года нам решить не удалось.
Но самый важный момент – нет «самодеятельного» сословия, нет предпринимательской позиции и нет достаточной массы «предпринимателей». Ошибка, говорит Корсак, была допущена в тот момент, когда всем разрешили торговать: разрешили одновременно и крестьянам, и купечеству, и дворянскому сословию. В силу ряда причин – величины территории, отсутствия соответствующих инфраструктур, растянутости коммуникаций, отсутствия городов и платежеспособного спроса – в итоге не произошло необходимой концентрации ресурсов в торговле, формирования «капиталов», которые можно было бы потом направить в производство. Ошибочная стратегия правящего режима, сложившаяся где-то естественным путем, а где-то являющаяся результатом принятия или не=принятия конкретных решений. Допуск к этому виду деятельности определенных сословий регулировался целым рядом административных решений. Или скажем мягче: речь шла о попустительстве тому, что такой концентрации в конце XVIII и XIX так и не произошло, и «каша» размазывалась по тарелке очень жиденьким слоем, не позволяющим ни собрать в центрах торговли ни необходимых знаний, ни компетенций, – как это, к примеру, происходило в итальянских торговых домах в XIII-XV веках, – ни собрать то, что они тогда называли «капиталом», то есть достаточного объема ресурсов, позволяющего на следующем шаге осуществлять развитие каких-то других областей деятельности, в частности, производства.
Изначально казалось, что «промышленная революция» – это уникальный феномен, который можно было к концу XVIII века эмпирически наблюдать на примере Англии: люди живут иначе, зарабатывают больше, многие вовлечены в предпринимательскую деятельность. Лондон – центр мира. Промышленное производство на душу населения в разы больше, чем у других стран. Успехи на флоте позволяют вести всемирную торговлю. Семилетнюю войну выиграли, колонии «отжали»… Вплоть до начала ХХ века в мировой социально-экономической и исторической мысли понятие «промышленной революции» употреблялось в единственном числе.
Современникам казалось, что речь идет об одной промышленной революции, возникшей в Англии. Временные рамки этого феномена различные авторы, которые описывали этот феномен в ХIХ веке, также проводили по-разному.
Лишь в 1915 году была сформулирована гипотеза, что вслед за большой волной промышленного и социального развития, которая возникла в Англии в ХVIII веке и подошла к своему пику в середине ХIХ века, следует новая, не менее масштабная волна. Ее Патрик Геддес11 назвал «Второй промышленной революцией».
11. Патрик Геддес (англ. Patrick Geddes; 2 октября 1854, Баллатер, Абердиншир — 17 апреля 1932, Монпелье) — шотландский биолог, социолог и градостроитель.
«В настоящее время возникла новая трудность, побуждающая лидеров нынешнего индустриального мира, неважно — либералов или радикалов, лейбористов или социалистов — осознать, что они присутствуют при фактическом рождении и росте нового промышленного порядка, отличающегося от старого порядка (в который они так плотно встроены) также, как и их промышленный порядок отличался от предыдущего сельскохозяйственного.
Новый порядок рождается на основании ключевых элементов существующего, при этом ни его экономические лидеры — будь то пролетариат или собственники (propertariat), ни их политические представители нечувствительны к его возникновению. Без прялки Дженни Аркрайта и двигателя Ватта, без каменщика или угольщика, директора железной дороги или железнодорожника, наши угольные бассейны все еще будут спать.
Таким образом, линия развития очевидна: сначала прогресс в открытиях и изобретениях, а затем масштабирование их применения; с соответствующими развитием капитала и труда. С этим возникает и обостряется конфликт их интересов, приводящий к появлению представителей Труда и Капитала; будем надеяться на способы примирения между ними.
Наряду с этим развивается политическая экономия — здесь ортодоксальная, там социалистическая; и в конце концов, ясное выражение всех этих соперничающих интересов и доктрин в области политики.
Но пока их дискуссии концентрируют на себе внимание общественности, все упускают из виду, что возникает новый экономический порядок — Вторая промышленная революция — требуя соответствующих изменений в экономических теориях и их применении на практике»
Геддес Патрик. Эволюция городов («Cities in evolution», 1915 год)
Тезис о переходе к новой большой волне развития Геддес сформулировал не на материале изменений современной ему промышленности, а на анализе изменения архитектуры и планировки городов. Например, он отметил, что пролетариат начинает из городов утекать, в то время как в Первую промышленную революцию он, наоборот, туда стремился. К технологиям Второй промышленной революции Геддес относит электричество, автомобиль, газовый двигатель, дизель и эффективность12.
Термин «вторая промышленная революция» начинает распространяться и переноситься на другие области. Норберт Винер использует термин «Вторая промышленная революция» для характеристики перехода к автоматизированному производству13. Йозеф Шумпетер говорит о «Новой промышленной революции», называя ее «экономической революцией, аналогичной во всех отношениях промышленной революции»14. Чарльз Зингер в предисловии к пятому тому «Истории технологий», посвященному 1850-1900 годам, говорит о «второй фазе промышленной революции»15.
12. Geddes, Patrick. Cities in evolution: an introduction to the town planning movement and to the study of civics. – London: Williams, 1915. – 409 p.
13. Винер Н. Кибернетика или управление и связь в животном и машине. – М: Советское радио. 1968.
14. Joseph Schumpeter «Business Cycles: A Theoretical, Historical and Statistical Analysis of the Capitalist Process». — New York — London: McGraw-Hill, 1939.
15. Charles Singer and E. J. Holmyard and A. R. Hall and Trevor I. Williams «A History of Technology» (Five Volumes), — OXFORD UNIVERSITY PRESS, 1954.
Благодаря американским экономистам Дэвиду Ландесу16 и Альфреду Чандлеру17 термин «Вторая промышленная революция» и хронологическая оценка ее начала около 1850 года получает широкое распространение. В восьмидесятых годах ХХ века философ-футуролог Элвин Тофлер начинает говорить о «третьей волне»18 и описывает ряд технологических решений, которые наши современники теперь называют «Третьей промышленной революцией». Сегодня мы используем понятие «Третьей» (Джереми Рифкин19) и даже «Четвертой» (Клаус Шваб20) промышленной революции.
16. Дэвид Ландес (англ. David S. Landes; 29 апреля 1924, Нью-Йорк – 17 августа 2013) – американский экономист.
17. Alfred DuPont Chandler Jr. (September 15, 1918 – May 9, 2007) was a professor of business history at Harvard Business School and Johns Hopkins University, who wrote extensively about the scale and the management structures of modern corporations.
18. Элвин Тоффлер. Третья волна. – Москва: АСТ, 2004. – 781 с. (первое издание в 1980 г.).
19. Рифкин Дж. Третья промышленная революция: Как горизонтальные взаимодействия меняют энергетику, экономику и мир в целом. – М.: Альпина нонфикшн, 2016. (первое издание в 2011 г.).
20. Шваб Клаус. Четвертая промышленная революция. – Москва: Издательство «Э», 2017.
Но вернемся к началу ХХ века. Как только мы положили схему, в которой есть как минимум два больших этапа, первая и вторая «промышленные революции», – а в 1915 году, как Вы помните этот термин уже введен — то естественно задать себе вопрос: а до английской революции что-то было? Была ли английская промышленная революция первой?
Интерес к периоду до 1700 года (условная временная граница начала Первой промышленной революции) по экспоненте растет в начале ХХ века. Про это пишут русские историки, например, Кулишер21, про это пишет Бродель22. Интерес начинает фокусироваться на временном отрезке, предшествующем 1700 году. В итоге это приводит исследователей к анализу феномена голландской «буржуазной» революции, который в современной литературе носит устойчивое наименование «Золотого века» Объединенных (Соединенных) провинций. Все согласны с тем, что в период между 1550 и 1700 годами лидерские позиции в мировом развитии принадлежали не Англии, а удивительной стране – то ли стране, то ли не-стране – в которой жило совсем мало людей (в пике – менее 2 миллионов), но которая при этом доминировала в мировой торговле и в мировом производстве.
21. Кулишер И.М. История русской торговли и промышленности. – Челябинск: Социум, 2000. – 143 с.
22. Бродель Фернан. «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV — XVIII вв. В трех томах. – Москва: Прогресс, 1986.
Изучение предыстории и раннего этапа Первой английской промышленной революции показывает, что она была догоняющей. Англичане догоняли Объединенные провинции, которые были лидерами в океанских перевозках, морской и океанской торговле. Например, в середине и конце XVII века голландцы продавали в Россию через Архангельск продукты со всего мира, а англичане – только производившиеся в Англии. До половины английского флота состояло из голландских кораблей, которые производились не ремесленниками, а сплоченными «командами» численностью до 100 человек на стапелях с использованием ветряных лесопилок и стоили в 2-3 раза дешевле английских судов. «Голландцы» не имели свободных земель, но реализовали индустриальное земледелие на отвоеванных у болот и моря «польдерах» и продавали сыр и масло окружающим странам, покупая более дешевое зерно.
Несмотря на то, что уже скоро будет сто лет, как многие историки «рассматривают в лупу» этот период, я ни разу нигде не нашел термина, который ввел сам: «Нулевая промышленная революция». Когда я сказал «нулевая», мне не хотелось отнимать титул «первой» у Англии. Дискуссия о том, можно ли квалифицировать этот процесс как промышленную революцию, идет до сих пор. Более того, Маркс внес в него существенный вклад, когда сказал, что этот пример демонстрирует доминирование торгового капитала и полное отсутствие производственного23. Вот так он сказал, не очень, в общем, разбираясь в теме, и с тех пор естественно, что все ссылаются на эту констатацию и очень часто ее повторяют.
23. К. Маркс. Собрание сочинений. Том 30
Если мы повнимательнее присмотримся к этой истории, то мы обнаружим, что, во-первых, голландцы были лидерами в технологиях деревянной инженерии. Во-вторых, они были лидерами по объему торговых капиталов и инвестициям — в том числе в сопредельные страны. В том числе речь идет об инвестициях в Англию (на первой стадии Первой промышленной революции до 70% английских капиталов было голландского происхождения). В-третьих, они создали целый ряд «мягких» инфраструктур и институтов, начиная от патентной системы и заканчивая, как бы Вам это ни казалось странным, местным самоуправлением в том его формате, в котором этот институт потом был вывезен в Соединенные Штаты Америки. В-четвертых, они сделали гигантский вклад в систему грамотности, подготовки кадров, образования, которые мы обычно примысливаем к феноменологии промышленных революций, считаем эти усилия важным элементом промышленных революций: создали несколько университетов, институционализировали «республику писем», захватили лидерство в издательском деле и европейской торговле книгами и т.д.
Конец ознакомительного фрагмента
Полная версия курса. Перейти…