Петр Щедровицкий
Промышленная революция, которая не состоялась
Россия-РФ на пороге новой промышленной революции. Статья 3
10 ноября я опубликовал вторую статью из моего нового цикла «Россия-РФ на пороге новой промышленной революции». Мой основной тезис состоял в том, что две с половиной [если за половинку считать институциональные и социальные преобразования после завершения Смутного времени] попытки российских элит включиться в большие волны глобального развития в долгосрочном горизонте закончились — с точки зрения исходных претензий и заявляемых целей — полным фиаско. При этом, чем более амбициозными были исходные декларации, тем большим на их фоне оказывался итоговый провал.
Тем, кто за прошедшие с момента публикации второй статьи дни высказал мне многочисленные упреки в недостаточном патриотизме и любви к родине, я хочу сказать, что совершенно не отрицаю наличия в ходе догоняющих индустриализаций России временных, краткосрочных успехов. Я также не пытаюсь умалить многочисленные достижения российских инженеров и ученых, писателей, художников, врачей и педагогов: тысячи самоотверженных людей в разные годы достигали удивительных творческих успехов и внесли огромный вклад в развитие многих сфер деятельности, в том числе — в масштабе европейской и мировой культуры в целом.
Я утверждаю лишь одно: ни в Московском [Русском] царстве, ни в Российской Империи, ни, наконец, в СССР, ни в ходе «нулевой», ни в ходе «первой», ни в ходе «второй» больших волн мирового развития не удалось добиться долгосрочных успехов в деле создания современной [эффективной для данного исторического периода] системы разделения труда.
Этого не произошло ни к началу XVIII века, когда исчерпала свой потенциал «нулевая» промышленная революция, ни к середине XIX века — моменту завершения «первой» промышленной революции, ни к концу ХХ века — завершающему этапу «второй» промышленной революции.
Поэтому следует еще раз задать вопрос: «Почему?». Почему так произошло?
Для ответа на этот вопрос нам придется еще раз расширить границы рассматриваемых процессов и обратиться к анализу хода и движущих сил самих больших волн развития.
§ 8. На волнах промышленных революций
Большие волны технологических и социально-экономических изменений, которые спустя много лет назовут «индустриальными революциями», начинают задавать ритм мировых процессов с середины XVI века.
Именно в этот период на арену Европейской истории выходит новое политическое образование — объединенные провинции северных Нидерландов, которые часто называют также Голландией [по имени самой богатой из этих провинций]. К моменту завершения второй стадии «нулевой» промышленной революции [речь идет о периоде с 1600 по 1650 год — при принятии в качестве временных границ волны в целом периода с 1550 по 1700], то есть к середине XVII века это политическое образование, возникшее в ходе 80-летней войны за независимость от испанской короны, становится самой богатой страной Европы.
Об этом с горечью и завистью пишут Жан Батист Кольбер и Уильям Петти. Они же, наряду с другими интеллектуалами и политиками второй половины ХVII века, пытаются понять, могут ли их страны — Франция, с одной стороны, и Англия, с другой — перехватить «лидерство» в ходе следующей большой волны развития и, если да, то каким образом.
На последней [третьей] стадии каждой большой волны развития между регионами-претендентами на лидерство в ходе будущей промышленной революции усиливается хозяйственно-экономическая, политическая и военная конкуренция. XVIII век проходит под знаком экономической конкуренции, борьбы и войн между Францией и Англией. К концу века новую промышленную революцию уже однозначно называют «английской» — и долгое время еще будут считать «первой», — «забыв» о недавнем «золотом» голландском веке.
Последняя треть первой промышленной революции [период с 1800 по 1850 год] отмечена выходом на арену мировой истории трех новых претендентов. Это, прежде всего, Северо-Американские Соединенные Штаты [САСШ]. Это, несколько позже, Германский таможенный союз [1834], политически неудачный Прусский Союз [1849] и, наконец, Германская Империя [1871]. Позже всех, как мы уже отмечали в прошлой статье, на статус страны-лидера — во всяком случае в Европейском контексте — начинает претендовать Российская империя.
Введя контекст больших волн развития — промышленных революций — мы теперь вынуждены усложнить наш исходный вопрос. Прежде чем выдвинуть гипотезу о том, почему ни Московское [русское] царство, ни Российская Империя, ни СССР не смогли не то что занять лидерские позиции, но даже обеспечить условия для долгосрочной конкуренции за лидерство в ходе трех предшествующих волн развития, нам надо проанализировать процессы догоняющей индустриализации в объединённых провинциях северных Нидерландов [Голландии], Великобритании и США.
Каковы были движущие силы, которые превратили эти регионы в лидеров больших волн развития? За счет чего Объединенные провинции, обделенные природными ресурсами и обладающие малочисленным населением, к началу второй четверти XVII века не только захватили лидерские позиции в сфере мировой торговли, но и обогнали соседние регионы и страны в области промышленного производства? Что позволило Англии к 1775 году стать лидером первой промышленной революции? Что позволило САСШ, отделившись от британской империи, уже к середине XIX века выйти на позицию потенциального лидера второй промышленной революции?
И наоборот: почему догоняющие индустриализации во Франции, Германии, Российской Империи-СССР в итоге в лучшем случае позволили этим странам с существенным опозданием воспроизвести на своей территории технологические и институциональные решения проходящей [или даже уже почти завершенной] волны развития, но не позволили им занять лидерскую позицию в ходе очередной промышленной революции?
Моя базовая гипотеза состоит в том, что во всех трех названных случаях основным субъектом технологического и экономического развития выступала критическая масса предпринимателей — торговых и технологических. Предпринимательский тип индустриализации и высокая доля технологического предпринимательства в составе населения превратил эти страны в лидеров промышленных революций.
§ 9. Технологическое предпринимательство
Основным источником и причиной роста производительности и образования «богатства» является используемая форма организации совместно-распределенной деятельности, способ технологического разделениятруда. Как известно, с этого тезиса Адам Смит начинает своё рассуждение, опубликованное в 1776 году. Чем более эффективной является система разделениятруда, применяемая в той или иной сфере деятельности или сложившаяся на той или иной территории, тем, при прочих равных, больше производительность всех вовлекаемых в процессы производства ресурсов, «факторов производства».
Исторически основные системы разделениятруда в тех или иных регионах складываются «естественным» образом. Их исходная конфигурация определяется наличием природных ресурсов, географическим положением и климатом, характерным для данной территории. По мере специализации регионов в производстве тех или иных продуктов эти особенности начинают влиять на численность населения, проживающего на данной территории, и формы его занятости, а складывающаяся социально-профессиональная структура и характер расселения определяют способы пространственной организации территории и тип инфраструктур.
Достигнутый уровень и тип специализации, как почти 200 лет назад показал Рикардо, начинает влиять на характер межрегиональной торговли и складывающуюся мировую систему разделения труда.
Такое «естественное» разделениетруда – с элементами технологической организации ремесленного производства при посредничестве торговых предпринимателей – остаётся ведущим вплоть до эпохи великих географических открытий.
Однако к середине XVI века начинает развёртываться совершенно новый процесс: из общей массы торгового предпринимательства постепенно выделяется узкий слой технологических предпринимателей. Эмпирические индивидуумы, занимающие позиции технологических предпринимателей, превращают саму систему совместно-распределенной деятельности – средства производства и технологические цепочки производственных процессов – в предмет своей деятельности. Они начинают менять способы организации производственных процессов, включая используемые в них инструменты и машины.
Если технологическому предпринимателю удаётся создать более эффективный способ производства «старых» продуктов или придумать «новый» продукт [вместе со способом его технологического изготовления], у него появляется возможность предложить потенциальному потребителю [или пользователю] менее «дорогой» товар: тот же товар дешевле или другой, лучший товар за ту же цену, нежели другие предприниматели предлагали ему раньше. В отличие от торгового предпринимателя, зарабатывающего на увеличении цены продажи товара по отношению к цене покупки, технологические предприниматели действуют противоположным образом. В результате их действий меняется доля затрат на данный тип продуктов в потребительском бюджете [или бюджете проектов других участников экономического взаимодействия], расширяется круг потенциальных потребителей/пользователей, а сами технологические предприниматели получают возможность получить особый тип дохода – предпринимательскую прибыль.
Источником предпринимательской прибыли становится «расшивка» слабых мест в системах разделениятруда, приводящая в конечном счете к повышению эффективности использования доступных ресурсов.
§ 10. Эффекты предпринимательской кооперации: специализация деятельности, производство новых знаний, экономия времени
В предшествующем разделе мы сосредоточили своё внимание на процессах становления новой позиции технологического предпринимателя и функциях этой позиции в выявлении и расшивке слабых мест в системах разделениятруда. Однако факт роста различий между регионами в глубине разделениятруда и темпах развития, и само появление регионов-лидеров требуют более детально разобрать феномен образования на той или иной территории бóльшего уровня концентрации, своего рода «критической массы» предпринимательской деятельности.
Действительно, на территории Объединенных провинций северных Нидерландов уже к началу «нулевой» промышленной революции был достигнут очень высокий уровень урбанизации, а к 1630 году от 12 до 15% трудового населения занимались торговым и технологическим предпринимательством. В ходе «первой» промышленной революции в Великобритании предпринимательской деятельностью занимался уже каждый пятый, а в Северо-Американских Соединенных Штатах перед Первой мировой войной – уже каждый четвертый занятый.
Из общих соображений ясно, что чем большее число людей занимают предпринимательскую позицию, тем больше каждый из них заинтересован в том, чтобы заниматься каким-то одним делом и достичь в нём более высокого уровня компетенции. Основным препятствием на пути дальнейшей специализации для конкретного предпринимателя, осуществляющего тот или иной производственный процесс, могут оказаться трудности построения кооперации с другими предпринимателями: если никто не готов взять на себя определённые виды работ, технологически необходимые для создания продукта, наш герой вынужден будет делать их сам. В этом случае он не сможет достичь максимальной компетенции в одной выбранной специализации, а часть работ будет делать дольше и хуже, чем если бы их выполняла специализированная компания.
Другими словами, наличие большего числа предпринимателей, каждый из которых специализируется в конкретном виде деятельности, позволяет каждому из них по отдельности вступить в уже существующую более эффективную кооперацию или стать инициатором создания новой системы кооперации для производства нового продукта. За счет этого появляется возможность сокращения затрат общественно-необходимого для производства того или иного продукта времени.
Описанный нами эффект, казалось бы, противоречит широко используемому в публицистической литературе принципу «конкуренции». Это не так. Конкуренция среди потенциальных участников кооперации за занятие функциональных мест в системах совместно-распределенной деятельности не противостоит сотрудничеству и синергии как механизму углубления разделения труда, а дополняет её.
Из общих соображений также ясно, что, сделав формы организации совместно-распределенной деятельности предметом целенаправленного изменения, технологический предприниматель становится «заказчиком» на производство новых знаний: сначала «инженерно-конструкторских», потом – «проектных», а в ходе второй промышленной революции – «исследовательских». Более того, можно сказать, что предпринимательское действие впервые создаёт условия для появления деятельностных «знаний», в которых становится возможным соотнести между собой замысел и реализацию, цель и средства её достижения, намерение и реальный результат. Скорость обращения знаний в обществе резко увеличивается. Появление новых знаний делает возможным следующий шаг углубления разделениятруда.
Ещё одним любопытным эффектом предпринимательского типа развития является рост доверия и сетевого взаимодействия в обществе. Как бы это ни казалось странным, «доверие» является прямым следствием углубления разделениятруда. Оно возникает не между эмпирическими индивидуумами как таковыми, а между людьми, занимающими определенные позиции, где принятые ими на себя обязательства гарантируются не только уровнем их индивидуальных компетенций, но и стандартами той системы организации работ, той кооперации, в которую они включены. Грубо говоря, использование механической лесопилки на верфях Заандама сделало для роста доверия между предпринимателями Голландии больше, чем их принадлежность к той и или иной протестантской конфессии.
Каждая следующая большая волна развития ставила перед сетями, «роями» или, как сегодня модно говорить, «экосистемами» технологических предпринимателей всё более и более сложные классы задач, стимулируя процессы производства новых продуктов и новых знаний. Таким образом, подобные сообщества технологических предпринимателей постепенно выращивали на себе и вокруг себя новую позиционную структуру, обеспечивающую процессы экономического развития (см. Схему 3).
§ 11. Формирование торгового предпринимательства в Московском царстве и Российской Империи до начала второй догоняющей индустриализации
Если теперь с введенной точки зрения ещё раз бегло окинуть взглядом историю Московского царства-Российской Империи-СССР, то мы сразу обнаружим, что ни в одной из политических реинкарнаций России на ее территории не сложилась необходимая для успешной индустриализации критическая масса торговых и технологических предпринимателей.
Самые прибыльные торговые маршруты, связывающую Россию с миром, уже в ХV-XVII веках были монополизированы казной. Специализированные компании, созданные для обеспечения таких маршрутов, носили, в соответствии в доминировавшей до начала «нулевой» промышленной революции практикой, «закрытый» характер. Назначение в эти компании учредителей и уполномоченных купцов (и исключение из них) происходило при активном участии приближенных верховной власти. Численность уполномоченных купцов или, как их называли, «гостей» – торговых людей гостиной сотни – к середине XVII века едва доходила до 150 человек. При этом состав уполномоченных купцов постоянно менялся. Редкие купеческие семьи сохраняли свой социальный статус и род занятий во втором, тем более – в третьем поколении.
Ни специализированные знания, ни капиталы, необходимые для успешной торговли, не накапливались. В силу названых причин на иностранных маршрутах, которые могли приносить большую маржу, условия торговли и цены задавали иностранцы, что вновь препятствовало концентрации отечественного торгового капитала.
При этом «старые» торговые города, входившие на ранних этапах в международные торговые сети [такие как Новгород и Псков], в течение второй половины XVI и начала XVII века, по мере централизации Московского царства, были фактически разрушены, а наиболее активная часть их населения была физически истреблена.
В дальнейшем между привилегированными купцами гостиной сотни и другими купцами продолжали усиливаться противоречия, что, естественно, препятствовало формированию более широкого торгового сословия и в целом городского класса и защите им своих средне- и долгосрочных интересов.
До начала ХVIII века Архангельский порт оставался единственным выходом русских товаров за границу. Первая пристань была построена в год смерти Ивана Грозного в 1584 году. После открытия Петербургского порта Пётр I принудительно начал переводить в него всю международную торговлю с иностранными государствами. В 1718 году был издан указ, запрещавший экспорт хлеба и импорт бóльшей части заграничных товаров через Архангельск. В результате в 1724 году через Архангельск прошло около 20 судов [вместо более чем двухсот, которые приходили в порт в 1715 и 1716 годах]. В то же время административные усилия по созданию новых специализированных торговых компаний, неоднократно предпринимавшиеся в течение XVIII века, так и не дали никаких существенных результатов.
К середине 20-х годов XIX века численность купеческого сословия в Российской Империи сокращается до минимальных размеров: на 50 миллионов жителей в этот момент приходится всего 70 тысяч купцов.
§ 12. Формирование технологического предпринимательства в Московском царстве и Российской Империи до начала второй догоняющей индустриализации
Ещё более грустной была история формирования технологического предпринимательства. Основным инициатором создания мануфактур в XVI–XVII веках также выступала казна. Она же выступала основным «заказчиком» на продукты мануфактурного производства и добычу сырья. Для стимулирования участия иностранных предпринимателей в промышленном производстве на территории Русского царства начинает использоваться правовой статус, похожий на «концессии». В правовом смысле казна считала себя собственником любого из созданных таким образом предприятий. Первые подобные предприятия возникали в области добычи руд и производства металлов – отраслей, в продуктах которых нуждалась армия.
В качестве анекдота стоит напомнить, что железо для строительства уже упомянутого в прошлой статье первого российского корабля «Орёл» [по голландскому проекту и под руководством голландского мастера] поставлялось с мануфактуры, созданной в 1637 году Андреем Денисовичем Виниусом, родившимся… вы угадали 🙂 в Амстердаме.
Помимо отсутствия предпринимательского спроса на продукцию мануфактур, в стране отсутствовал рынок рабочей силы: Соборное уложение 1649 года окончательно закрепило крепостных крестьян за помещиками, а «посадских» – за «городами». В каждом конкретном случае административная система принимала решение о «прикреплении» конкретного количества работников к той или иной мануфактуре или руднику. Общее число мануфактур, созданных до начала реформ Петра I, в стране не доходило до сотни.
Поставив после поражения под Нарвой задачи централизованного создания мануфактур [ориентированных прежде всего на обеспечение армии], Пётр I начал формировать контингент уполномоченных организаторов производства, деятельность которых была ориентирована не на получение предпринимательской прибыли, а на выполнение поставленных технических задач. Число квази-предпринимательских проектов, возникших в этот период, можно пересчитать на пальцах двух рук. Не случайно, что из построенных при Петре I мануфактур к 1786 году сохранилось лишь 11.
В 1721 году своими административными решениями Пётр I также фактически создает особую категорию крепостных крестьян, закрепленных за заводами. Они получают название «посессионных». В силу прикрепления к мануфактурам фиксированного количества крестьян с административно установленным уровнем заработной платы уполномоченные организаторы производства были не заинтересованы заменять ручной труд машинами. Лишь в 1824 году закон разрешил увольнение фабричных рабочих и крестьян «в другие звания», да и то – в случае особого разрешения Кабинета Министров.
Многочисленные исследователи истории формирования отечественной промышленной системы подчёркивают, что ставка на административную модель управления мануфактурами и крепостной труд сохранялась вплоть до 30–40-х годов XIX века. Наложение этих факторов стало причиной достаточно широкого распространения «дворянских» мануфактур: однако ни рост их числа, ни рост числа занятых на них работников во второй половине XVIII – начале XIX века не должны вводить нас в заблуждение.
Добавим к этому, что Екатерина II не приветствовала машинизацию производств, опасаясь, что это приведёт к снижению занятости и доходов населения. Как мы уже сказали, она была уверена, что будущее – за крупными аграрными державами. И она воспитывала в этом духе своих внуков. Может быть, начиталась физиократов?! Законодательство в сфере промышленности вплоть до начала XIX века было ориентировано на поощрение цеховых форм организации.
Хотя привилегии на «промыслы, торговлю и изобретения в ремёслах и художествах» выдавались в России с конца ХVII века, к моменту принятия Александром I летом 1812 года Манифеста «О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремёслах и художествах» (то есть фактически первого российского патентного закона) было выдано всего 76 таких «привилегий».
Любопытно, что Михаила Ломоносова можно с полным правом отнести к категории «технологических предпринимателей»: он получил подобную привилегию «на делание разноцветных стекол, бисера, стекляруса и других галантерейных вещей» аж на 30 лет. Однако его предпринимательский проект в итоге провалился.
Реальные изменения в сфере торговли и промышленности начинают происходить лишь в 30-е годы XIX века. До Империи начинают докатываться расходящиеся волны «английской» промышленной революции. Как мы уже отмечали в прошлой статье, «обнуляется» традиционный российский экспорт: это закономерное следствие смены линейки продуктов и технологий.
Для круга высших чиновников из окружения Николая I эти изменения очевидны.
Правительство начинает предпринимать беспрецедентные усилия для вовлечения населения в предпринимательскую деятельность. Резко снижается уровень налогообложения торговли. Расширяются меры по стимулированию перехода в купеческое сословие [третью гильдию] мещан и крестьян. Сохраняются протекционистские тарифы, принятые ещё в 1822 году. Как на дрожжах растут «импортозамещающие» отрасли промышленности, ориентированные на конечного потребителя: хлопчатобумажная промышленность, производство изделий из металла, дерева, кожи, стекла, фарфора. Начинает медленно складываться обеспечивающее их машиностроение. В ряде отраслей начинается технологическое перевооружение. В прошлой статье мы ссылались на факт проведения первой промышленной выставки [1829 год]. Для иностранных наблюдателей сам факт появления в Империи подобных предприятий был неожидан.
По мнению многих историков, именно этот период демонстрирует самые высокие темпы роста отечественной торговли и промышленности, при том что численность торговых и технологических предпринимателей к 1850 году, даже при самых завышенных оценках, не достигает 1,5–2% от общей численности трудового населения.
Казалось бы, Российская Империя впервые за 300 лет готова перейти к предпринимательской модели догоняющей индустриализации. Но нет. Пройдет ещё немногим более 30 лет и, как мы знаем, маятник качнётся в обратную сторону:)) Да ещё и «зависнет» в этом крайнем положении на долгих 70 лет советского эксперимента. Почему?