Философия России
Л.П. Карсавин о тоталитарном строительстве
Карсавин Лев Платонович (1882-1952) - русский религиозный философ, историк-медиевист, поэт.
О тоталитарном строительстве
«Защищая большевиков, русский народ не коммунизм защищал. Ведь дикие расправы крестьян с коммунистами и позже упорное пассивное сопротивление именно «идеологическим» мерам слишком значительны, чтобы допускать сочувствие коммунистической программе. Коммунизм сознавался широкими слоями русского народа как неизбежное временное зло, неизбежное потому, что народ сознавал настоятельную необходимость сильной власти, а кроме большевиков-коммунистов не было годных кандидатов»
Л. П. Карсавин
Выделяя в «Феноменологии революции» (1926) несколько фаз революционного процесса, Л. П. Карсавин подробно останавливается на одной такой фазе, которую он связывает с террором. В следующем фрагменте он описывает переход от террора к государственному строительству тоталитарного типа, что, по его мнению, соответствует политике большевиков в 1920-е гг. Карсавин пишет:
«Уже давно, и не без некоторого основания, поговаривают и пописывают о большевистском термидоре. Но так же, как на мирного обывателя наибольшее впечатление производят не стратегические передвижения, а выстрелы из пушки, так же и любители истории считают началом новой эры термидорианский «денек», аналогий которому в русской действительности, к сожалению, не видать.
Но 9 термидора является лишь ярким эпизодом, к тому же совсем несущественным в процессе перерождения якобинской власти. К этому времени террор сделал все, что мог: обосновал революционную власть и вполне использовал партию. Ни внешнею, ни внутреннею мотивированностью он уже не обладал. Террор сыграл свою роль и не было никакой нужды в новых жертвах. Робеспьер так же спокойно мог пойти на ослабление террора, как под давлением общественного мнения пошли на это победители термидора. В конце концов не столь уже существенно, как закончится террор: путем кровавого переворота или путем постепенного смягчения. Мне кажется, что товарищ Джугашвили был прав, восставая против физического взаимоуничтожения. Трудно, конечно, сказать, не ослабляет ли обеспеченность коммунистической жизни партийную дисциплину и не обнадеживает ли болото на большую активность. Но, вероятно, и здесь, как везде: чем меньше крови, тем скорее и безопаснее наступает лизис…
Господство Робеспьера столь же завершает одну фазу революции, сколь начинает другую, и в этом отношении 9 термидора вовсе не кажется датою. Насильственно осуществляя свою старорежимную идеологию, Робеспьер ведет политику личного своего интереса и самолюбия. Он начинает ряд «термидорианцев», достигающий вершины в беспринципной и циничной фигуре Барраса. То, что Робеспьер считает свой личный интерес интересом государственным и религиозным, дела нисколько не меняет. Таких же «служителей идеи» мы находим и сейчас среди изживающих интеллигентские идеологии революционеров слева и справа, ибо многие правые по доктринерской своей природе те же «большевики» с вывороченной наизнанку идеологией. Недавно мы читали кощунства о «православном мече» и даже о том, что Христос рекомендовал квалифицированную смертную казнь. Автор должен считать себя снисходительнее Христа, так как предполагает ограничиться пулей или веревкой в воздаяние за «тот состав настроений и деяний, за который евангельское милосердие определило как наименьшее — утопление с жерновом на шее». Узнаем маленьких робеспьерчиков, росту и карьере которых мешает только маленькое же обстоятельство: «бодливой корове Бог рог не дает».
«Подобно Хроносу революция пожирает своих детей». Красноречивый Верньо улавливал весьма существенную сторону революционного процесса, но он воспринимал ее слишком внешне — со стороны личной судьбы, индивидуальной жизни и смерти. На самом деле физическое уничтожение революцией своих вождей лишь одно из возможных проявлений их политической гибели. Важно не то, что Эбер, Робеспьер, Сен-Жюст складывают голову на гильотине, а то, что они оказываются ненужными — сыгравшими свою маленькую роль — но все еще претензионными актерами, живыми мертвецами, назойливыми и вредными прожектерами. И даже не в отдельных людях дело, а в общем процессе, людьми осуществляемом.
С идеологией Руссо или марксиста можно жить только в мансарде, а никак не в нормальном государстве. Сама жизнь требует преодоления старых идеологий. Она уходит от них, и партийная идеология должна засохнуть.
Возникновение тиранической партии и воссоздание государственного аппарата являются единственно возможным переходом от революционной «анархии» к новой государственности. Захватывающая власть партия неизбежно связывает собирающуюся в ней волю к власти с идеологиею дореволюционных революционеров. Содержание этой идеологии до некоторой степени отражает народную стихию, преимущественно с ее революционно-отрицательной и разрушительной стороны. Отрицание всего старого (за исключением одной из старых идеологий), «пораженческие» настроения эмиграции, которые не раз выливались в желание всяких неудач возглавляемому пока большевиками Русскому Государству (война с Польшей, восстание в Грузии, большевистская политика в Китае, вопрос о «признании» и многое др.), оспаривание (вовсе необъективное) всяких признаков экономического и политического подъема, все это — типичные свойства «революционера» как существа, отрицающего действительность во имя будущего, которого не будет, или прошлого которого не было. Эти свойства характерны для «революционера», в какую бы окраску он ни был выкрашен: в красную или в белую…
Поэтому когда революционный правящий слой выполнит свою задачу, т. е. когда он своим утверждением в качестве фактической признанной власти закрепит отрицание старого правящего слоя и сделает восстановление его невозможным, он явно обнаруживает вспомогательный и условный смысл своего бытия. Он жил бессознательною волею к власти и сознательным отрицанием всего старого, хотя и воображал, будто живет сознательно — творческою волею к будущему. Лишь только отрицание становится ненужным доктринерством, как оказывается, что положительного-то, собственно, не было и нет. С идеологией Руссо или марксиста можно жить только в мансарде, а никак не в нормальном государстве. Сама жизнь требует преодоления старых идеологий. Она уходит от них, и партийная идеология должна засохнуть.
Так революция переходит в новую, четвертую фазу — выдвигаются люди, потерявшие свою идеологию, а с нею и скромный запас своей совести. На место воров-идеологов приходят просто воры. У правящего слоя остается лишь голая власть, смысла которой она понять уже не может. Да и власть новой формации воров держится уже не напряженною волею к ней, а создавшеюся революционною традициею, окрепшим государственным аппаратом и начинающей разлагаться партийной организацией. «Правители» живут изо дня в день, заботясь о себе и по необходимости, и в видах самосохранения выполняя государственно-настоятельные задачи. Идей и идеологий у них по существу нет, зато есть «палаты неудобосказуемые», наворованное и накопленное добро и государственные навыки.
«Да, широконько размахнулись! — На Ленина. А теперь назад не поворотить — нет». Примерно ту же мысль, что и выраженная в этих словах одним мужичком шлиссельбургского уезда в 1919 г., высказывал и один штабной офицер во время наступления Юденича на Петербург. Он прямо кипел от ненависти к белым: «Оставьте! Сначала надо разогнать этих предателей и изменников. Большевиков мы и сами переварим». Оба отнюдь не были коммунистами, и я не склонен объяснять их позицию каким-нибудь личным или классовым эгоизмом. Победа же красных над белыми, которые в военном отношении стояли, во всяком случае, не ниже и настроены были не менее патриотически, показывает, что народ стоял за большевиков, и что приведенные слова характерны. Он стоял за них не потому, что отрицал великую Россию, за которую самоотверженно проливали свою кровь и отдавали свою жизнь герои белых армий, но потому что не видел за героическим патриотизмом белых национально-государственной идеи и не хотел ни спрятавшихся за белыми знаменами идеологов старого, ни самолюбивых, но ничтожных, на миг вынесенных революционным водоворотом на поверхность политических авантюристов. Не белых героев и мучеников осуждал русский народ, а тех, кто притязал на руководство ими, губил их и пытался погубить новую Россию, да и теперь еще пытается. Однако, защищая большевиков, русский народ не коммунизм защищал. Ведь дикие расправы крестьян с коммунистами и позже упорное пассивное сопротивление именно «идеологическим» мерам слишком значительны, чтобы допускать сочувствие коммунистической программе. Коммунизм сознавался широкими слоями русского народа как неизбежное временное зло, неизбежное потому, что народ сознавал настоятельную необходимость сильной власти, а кроме большевиков-коммунистов не было годных кандидатов. «Мы подаем за большевиков: их больше». Эта мотивировка голосования в Учредительное Собрание вовсе не так глупа и наивна, как думали интеллигенты, не понимавшие народного юмора. А лозунг: «мы за большевиков, но против коммунизма» и действительно мудрая, хотя и преждевременно появившаяся формула».