Философия России
Л.П. Карсавин о первой фазе Революции
Карсавин Лев Платонович (1882-1952) - русский религиозный философ, историк-медиевист, поэт.
О первой фазе Революции
«Революция раскрывает природу народа в ее расплавленном состоянии… Понятно, что в разрушительной борьбе стихий новая государственность может утвердить себя лишь актами элементарного и жесточайшего насилия»
Оригинальное видение феномена Революции, в частности Русской революции, представил Л. П. Карсавин в работе «Феноменология революции» (1926). На широком типологическом материале он попытался показать, что любая революция проходит через несколько фаз. Согласно Карсавину, первой фазой является вырождение и гибель старого правящего слоя, что происходит в результате борьбы этого слоя с «интеллигенцией».
Приводим его рассуждения на эту тему:
«Первая фаза революции должна быть определена как вырождение и гибель старого правящего слоя. Это по существу и имеется в виду, когда историки декламируют о «старом режиме». Однако они незакономерно суживают проблему. Именно под «старым режимом» разумеют частью старые формы государственности и связанный с ними общественный строй, частью персональный состав правительства. Правящий слой в целом не опознается. Поэтому борьбу интеллигенции с правительством рассматривают как борьбу «народа» с властью (извозчики и краснорядцы, избивающие «студентов», к «народу», конечно, не причисляются).
Идеологию этой интеллигенции (просветительную философию XVIII в., русскую публицистику) признают выражением чаяний народа. Сама же интеллигенция наивно верит, что измышленные или заимствованные ею идейки формулируют идеалы народа и что народ не отождествляет ее с правительством и не пользуется ею только как временным орудием.
Предполагают, будто народ через посредство своего «авангарда» — интеллигенции — мощно (интеллигент очень любит считать себя «мощным») разрушает «твердыни» старой власти и приступает к творческому созидательному труду (главным образом, в порядке составления резолюций), но здесь почему-то озверевший и, конечно, темный народ отстраняет мудрых мужей совета и ввергается в анархию. На самом деле никто так, как это обычно изображается, старой власти не разрушает. Правящий слой и правительство как орган его погибают в саморазложении; и одно из проявлений этого саморазложения — борьба интеллигенции с правительством. Революционная идеология интеллигенции — продукт разложения старой государственной идеологии, худосочный плод истощенной почвы. Она такое же самоопределение правящего слоя, как и идеология правительства. Умиранием всего правящего слоя объясняются удручающая элементарность и безжизненность всяких предреволюционных и революционных проектов, программ, теорий и «философий». И ничтожность интеллигентской идеологии находит себе блестящее подтверждение в государственной негодности интеллигенции, когда она «революционно» захватывает власть. Долгий парламент, французские национальные собрания в эпоху революции, русское учредительное собрание и временное правительство стоят убедительными и укоризненными примерами.
Конечно, даже в саморазложении правящий слой до некоторой степени может выражать народную волю и обнаруживать некоторые специфические национальные черты, только не лучшие и политически наиболее ничтожные. Власть не дает себе отчета в серьезности начавшейся войны, а русское общество этой войне сочувствует. Дипломатическая одаренность русского человека вырождается в лицемерие государя со своими министрами. На место старца как носителя религиозного идеала выдвигаются в литературе — красный старец (Лука у Горького), при дворе — Распутин. Разумеется, в борьбе интеллигенции с правительством с обеих сторон ставятся и национально важные задачи, но эти проблемы ставятся либо отрицательно, либо абстрактно. Так интеллигенция была права в протестах своих против нелепо обрусительной политики, правительство — в борьбе с политиканством молодежи. Но мало конкретного и национально важного в русском империализме или «оппозиции Его Величества» и парламентаризме на аглицкий манер. Забота о меньшом брате, народолюбие, мечты о справедливом общественном строе — вещи прекрасные, мечты о благе всего человечества — еще лучше. И то, и другое тесно связано с русским народным характером. Но вера в осуществимость абстрактной мечты не свидетельствует о чутье к конкретному. От кадетской программы далеко до русской действительности, что и подтверждено ходом событий, а от «снов Веры Павловны», т. е. социалистических программ, еще дальше до какой бы то ни было действительности, что даже в подтверждении не нуждается…
Революционный процесс сказывается прежде всего исчезновением у правящего слоя воли к власти. Оборотная сторона этого — непонимание действительных нужд и задач государства и утрата пафоса государственности (потому что неуравновешенные публицисты и предаются сему пафосу: здоровый человек своего здоровья не замечает).
Колебания правительственной политики, смена направлений и министерств не причины, а грозные симптомы начавшегося процесса. И наивно задним числом нагромождать друг на друга бесконечные «если бы»!…
И остатки правящего слоя, известные под именем эмиграции, своими взаимными распрями, «пафосом» отвлеченной государственности и «красноречием» показывают, что они ничему научиться не могут, ибо те, которые способны научиться и переродиться, остались в России или являются в эмиграции элементами для нее не характерными и случайными…
«Краса русской революции» низвергла правительство, «краса русской интеллигенции» пришла ему на смену, но воли к власти не обнаружила. Восклицание Мирабо и «решимость» демократов третьего сословия (уложивших уже, впрочем, на всякий случай свои вещи) не обнаружили комического бессилия Конститюанты только потому, что не нашлось… матроса Железняка. Очень скоро те же депутаты ничего не могли поделать с наводнившими Версаль пьяными бабами, мудрость же первой революционной власти достаточно иллюстрируется нужною лишь любителям ораторского искусства «декларациею прав человека и гражданина», которую, конечно, во всех отношениях превзошла «декларация прав солдата». Всем известно, что «феодальные права» были отменены не Конститюантою, а бунтом результаты которого собрания всячески старались урезать, и что мир с немцами был заключен не «временным правительством».
У правящего слоя в эпоху революции так же нет чутья государственности, как и у власти. Именно потому он находится к власти в состоянии радикальной оппозиции и не сознает этой оппозиции как симптома погибели и не видит в своем распаде на партии, группы критерий своего разложения. Становясь у власти, он обнаруживает то же безмолвие (абулию), что и сама павшая власть. Он не в состоянии властвовать и может свидетельствовать о своем существовании лишь самым простым и недейственным способом — упражняться в красноречии. И остатки правящего слоя, известные под именем эмиграции, своими взаимными распрями, «пафосом» отвлеченной государственности и «красноречием» показывают, что они ничему научиться не могут, ибо те, которые способны научиться и переродиться, остались в России или являются в эмиграции элементами для нее не характерными и случайными…
Погибнув в центре, старая государственность пыталась воссоздать себя на окраинах. Так же, как подобные образования в эпоху французской революции, «новые» правительства явили полное свое бессилие. Это было, собственно говоря, ни чем иным, как завершением начавшегося в центре процесса — окончательною гибелью старой власти. Не случайно во главе новообразований появились старые политики, бюрократы, генералы, интеллигенты. Действовавшие тут же «новые» люди выходили из той же «интеллигенции» и отличались только меньшим образованием, неизвестностью и несерьезностью своих фамилий (Быч, Рябовол, Петлюра).
Умирание старой государственности совершается и в самой народной стихии. Но здесь — если революция не оказывается болезнью к смерти — не умирает само существо государственности, воля к власти. «Революционный народ» отвергает старые формы прежде всего пассивно — все более ускользая от подчинения (ср. дезертирство в армии и его развитие). Но он активно разрушает старое бунтами и противопоставляет старому новые самочинные власти. Вместе с политическими формами народ потрясает и разрушает свой социально-экономический и религиозно-нравственный уклад, расплавляя все в одном бурном революционном потоке. Народ ищет новую власть, ищет себя самого на пути самых смелых и диких экспериментов и активного сомнения. Он потрясает основы всего, чтобы найти несомненное и уже не колеблющееся и на нем утвердиться. И в этом раскрывается последний, религиозный смысл революции, ибо революция здорового народа всегда в истоках своих религиозна, всегда ищет правды и за правду принимает ложь, хотя — вынужден заметить во избежание дурацких лжетолкований моей мысли — весь ее взволнованный поток греховен и мерзок.
Революция раскрывает природу народа в ее расплавленном состоянии. А «ближайшая к природе власть, говорил Платон, есть власть сильного». Понятно, что в разрушительной борьбе стихий новая государственность может утвердить себя лишь актами элементарного и жесточайшего насилия».