Петр Щедровицкий
Уроки, которые никто не усвоил: догоняющий скачок и отказ от него
Россия-РФ на пороге новой промышленной революции. Статья 4
Третья статья [из цикла «Россия-РФ на пороге новой промышленной революции], опубликованная 16 ноября, была посвящена интерпретации феномена «предпринимательства».
Мой основной тезис состоял в том, что главной движущей силой догоняющих индустриализаций, которые смогли в итоге занять лидерские позиции в ходе предшествующих трёх больших волн развития, каждый раз выступала критическая масса предпринимателей. Именно кооперация предпринимателей и, прежде всего, технологических предпринимателей способствовала складыванию более эффективных систем разделениятруда в регионах (странах)-лидерах предшествующих промышленных революций.
§ 13. Эшелонированный характер МСРТ
Напротив, в тех регионах, где по каким-то причинам такая критическая масса предпринимателей не сложилась, процесс углубления разделениятруда шёл медленнее или просто «не туда». Чем менее эффективной [в сравнении с лидерами] становилась система разделениятруда в том или ином конкретном регионе, тем, в целом, хуже использовались доступные ресурсы, и прежде всего силы и рабочее время отдельных людей и населения, проживающего на этой территории.
В результате эти регионы и страны по мере развертывания больших волн развития начинали «отставать» в процессах технологического и экономического развития. Между странами с более и менее глубокой системой разделениятруда складывались неэквивалентные отношения обмена и торговли. А вся система международного разделениятруда, глобальной экономики приобретала эшелонированный характер. Типичным примером становились случаи, когда одни страны были вынуждены специализироваться на добыче и экспорте «сырья», а другие – на производстве потребительских товаров или машин и механизмов с более высокой долей «добавленной ценности».
Мало кто помнит, что война за независимость в американских колониях, помимо требования политического «представительства», проходила под лозунгом: «Не хотим быть сырьевым придатком Британской Империи». Однако до 70-х годов XIX века в экспорте САСШ преобладал хлопок-сырец.
По мере развёртывания больших волн развития менялись те «места», которые конкретным регионам и странам удавалось занять в мировой системе разделениятруда.
Одни из них вырывались на полкорпуса «вперёд» или даже начинали претендовать на лидерство в будущей волне развития. На рубеже первой промышленной революции эстафетную палочку у Объединенных провинций северных Нидерландов пытались перехватить Франция, Англия и… Швеция, хотя об этом факте сегодня мало кто помнит. Мы уже говорили о том, что на рубеже второй промышленной революции наряду с САСШ на подобное «лидерство» [сначала «макро-региональное», а потом и «глобальное»] стали претендовать сначала Германия, а затем, несколько позже, Российская Империя.
Другие страны (регионы), напротив, теряли свои позиции в мировой системе разделениятруда и откатывались «назад».
Одни более плотно входили в системы разделениятруда, складывающиеся вокруг лидера новой волны развития, приближались к своего рода «эпицентру», другие отдалялись от него в зоны, которые Валлерстайн когда-то назвал «полу-периферией» и «периферией» мирового процесса.
Я ставлю все эти пространственно-временные термины-метафоры в кавычки, понимая, что полагание той или иной системы координат во многом зависит от позиции «наблюдателя». Так же как скорость движения поезда воспринимается по-разному в зависимости от того, находится ли наблюдатель в самом поезде или на перроне, так и скорость процессов социально-экономических изменений будет выглядеть по-разному с разных точек и углов зрения. Однако, некоторые различия настолько бросаются в глаза, что их невозможно игнорировать.
Приехав в Заандам, Пётр I не мог не увидеть мощный судостроительный кластер, в котором, по некоторым данным, в этот период со стапелей сходил один корабль в день. Напомню, что первый русский парусный корабль западноевропейского типа «Орёл», будучи разновидностью голландского пинаса, строился почти два года. И это происходило всего за 30 лет до «великого посольства». Пётр I не мог этого не знать.
§ 14. Догнать нельзя отказаться от «рывка»
Надо сказать, что и Московское [Русское] царство в период «нулевой» промышленной революции и Российская Империя в период первой догоняющей индустриализации [которая, как Вы помните, совпадала со временем «первой» промышленной революции], несмотря на своё технологическое и экономическое «отставание», занимали достаточно выгодное геоэкономическое положение.
После короткого периода военно-технического сотрудничества между Англией и Русским царством во второй половине XVI века – «туда» прежде всего шли материалы для строительства кораблей, «оттуда» поставлялось огнестрельное оружие – начинается этап активного торгового и технологического взаимодействия с Голландией. Голландцы же, как мы помним, обеспечивали перенос передовых технологий, помогая создавать новые мануфактуры. Пётр I предусмотрительно предпринимает систематические усилия по вхождению в систему разделениятруда, складывающуюся вокруг будущего лидера первой промышленной революции, и эта стратегическая ставка сохраняется вплоть до 30-х годов XIX века. Если не считать политических «колебаний» в период правлений Павла I и Александра I, которые в итоге обернулись для Империи огромными репутационными и реальными экономическими потерями.
Но «отставание» сохраняется. Или, во всяком случае, сокращается гораздо медленнее, чем хотелось бы «правящему режиму». Почему?
Как вы знаете, этот вопрос бесчисленное число раз привлекал внимание философов, историков, экономистов и социологов – как российских, так и зарубежных. В качестве главных «причин» они называли самые разные «факторы»: от особых климатических условий ведения сельского хозяйства и отсутствия выхода к морю до политических последствий татаро-монгольского ига и поздней отмены крепостного права.
Мой ответ другой. Я утверждаю, что глубинной «причиной» неудач на пути догоняющего развития было отсутствие критической массы предпринимателей – как торговых, так и, в ещё большей степени, технологических. Свое понимание функций технологического предпринимателя и роли складывания «критической массы» предпринимательской деятельности я описал в третьей статье. Теперь нам надо разобрать ещё один важный момент.
История развития человечества за последние 500 лет даёт нам массу примеров, когда наличие подобного «отставания» в уровне и темпах социально-экономического развития одних стран от других не принималось «правящим классом» этих стран (пока позволим себе использовать эту метафору, не разбирая на этом шаге подробно проблему «легитимности») «близко к сердцу». Факт и масштаб «отставания» не субъективировался представителями этого «класса» и правящим режимом в целом и не становился для них поводом для тех или иных активных действий. Изменение своего «места» в мировой табели о рангах не превращалось в цель, планы и программы догоняющей индустриализации. Как говорится в известной поговорке: «Тише едешь, дальше будешь» 🙂
Однако мы знаем целый ряд случаев, когда отставание и сокращение этого отставания становились навязчивой идеей «правящего класса». Из общих соображений ясно, что распространённой причиной более активного самоопределения правящего режима в рамках и логике догоняющей индустриализации наиболее часто должны были становиться ситуации военного поражения или ожидания роста рисков подобного поражения в будущем.
Факт технического отставания Московского царства становится очевидным на фоне многочисленных военных столкновений с соседями во второй половине XVI века и, прежде всего, в ходе неудачной Ливонской войны. Напомню, что война идёт почти 25 лет. Это осознание становится еще более острым в период и сразу после Смутного Времени. Как я уже отмечал в прошлых статьях, реформы Петра I во многом инспирированы поражением под Нарвой и в основном ориентированы на ускоренное развитие военно-промышленного комплекса. Похожая ситуация повторяется после поражения в Крымской войне, когда после бурного роста предпринимательства в период 1835–1855 годов вновь начинается сначала медленное, а потом всё более быстрое «сползание» в сторону воспроизводства административной модели индустриализации.
Мы подошли к третьему тезису нашего рассуждения.
§ 15. Основное противоречие больших волн развития
По мере развёртывания больших волн развития – промышленных революций – всё более углубляется «разрыв» в глубине разделениятруда и темпах хозяйственно-экономического развития между регионами и странами, различающимися по типу и темпам индустриализации, между регионами-лидерами, опирающимися на предпринимательский тип развития, и странами-копиистами.
В условном 1700 году между «старым» и будущим «новым» лидером – между Объединенными провинциями северных Нидерландов и Англией – эта дистанция была практически не заметна. К 1850 году «разрыв» в технологиях и уровне богатства между Великобританией как уходящим лидером и другими странами Европы (и мира – включая САСШ) уже приобрёл явно выраженный характер. Сегодня, на рубеже новой промышленной революции (в моей модели, как вы помните, она четвёртая по счету [с учетом «нулевой»] и «третья» по порядковому номеру) для большинства стран мира разрыв с «лидером» прошлой волны и странами, входящими в орбиту сложившейся вокруг лидера международной системы разделения труда, кажется непреодолимым.
Осознание наличия и масштаба описанного разрыва в уровне и темпах развития порождает ряд резонных вопросов.
Каковы перспективы промышленного и социального развития отстающих стран? Можно ли сократить разрыв между странами-лидерами и аутсайдерами прошлой волны развития? Можно ли в принципе добиться лидерства в будущем – при наличии существенного отставания в технологиях, промышленности и качестве инфраструктур – и, если да, то как? Может ли на страновом уровне по мере усложнения социальной структуры и углубления противоречий между группами интереса – вызванного прежде всего самим процессом углубления разделениятруда – быть достигнут социальный консенсус о целях и средствах догоняющей индустриализации?
Как я уже сказал выше, эти вопросы обостряются в ситуациях реальных военных столкновений между странами с разным уровнем технологического и экономического развития или угрозы таких столкновений – в том числе «выдуманных» – в будущем.
В этих условиях у представителей «правящего класса» отстающих стран, претендующих на изменение своего места в мировой системе разделения труда, и, в ещё большей степени, у стран, претендующих на лидерство в ходе будущей большой волны развития, возникает искушение решить эти задачи не предпринимательским, а административным путём.
На первый взгляд решение подобной «задачи» не кажется таким уж сложным делом. Ну и что, что не сложилась критическая масса предпринимателей? Ведь образцы новых технологических решений уже известны, они «открыты» в поисковом предпринимательском процессе лидером и кажутся вполне «доступными»?! В конечном счёте основные виды «новых» продуктов и «технологий», обеспечивающих производство этих продуктов, «известны»?!
Мало кто помнит, что исходный корпус прав интеллектуальной собственности ещё в XVI веке начал складываться в качестве средства поощрения изобретателей, живущих в одних регионах мира, к трансферу новых технологий в другие регионы (страны). Описания новых технологий можно в конце концов найти в открытых источниках. Так, в «Энциклопедии, или толковом словаре наук, искусств и ремёсел», издававшейся французами с 1751 года, более 3000 статей были посвящены описанию конкретных производственных процессов. Когда англичане запрещали вывоз с территории своей страны машин и механизмов, отдельные смельчаки всё равно делали это. Даже рискуя жизнью. Вывозили отдельные комплектующие, чертежи и даже запоминали устройство машин в уме и пытались воспроизвести их после удачного прибытия на новые места. В конце концов можно разными правдами и неправдами завлечь инженеров и предпринимателей – носителей новых знаний из других стран – или просто украсть «передовые производственные технологии».
Если конструкции продуктов и способы их производства описаны и известны, то остаётся просто их скопировать. Каким образом? Ответ также кажется ясным: надо лишь централизовать доступные общественные ресурсы на решении этих «задач» и за относительно короткий период [по сравнению с временными масштабами «естественного» складывания критической массы предпринимательства в странах-лидерах] создать «такую же» или даже более эффективную, чем у успешного соседа, промышленную систему.
§ 16. Кольбертизм
Как я уже отмечал в прошлой статье, идейные основы административной модели догоняющей индустриализации складываются во Франции еще в начале XVII века и находят своё предельное выражение в политике «кольбертизма».
Надо отметить, что модель догоняющей индустриализации Франции была описана в программе, которую Антуан де Монкретьен представил составу Генеральных Штатов в октябре 1614 года. В следующем году эта программа была опубликована уже в виде «Трактата по политической экономии». Заодно появился и новый термин. Программа насквозь пропитана завистью к соседней Голландии и ревностью к её успехам. Действительно, почему они могут, а мы, французы, нет?! Надо лишь всего-навсего…
В течение ста лет, то с бóльшим, то с меньшим энтузиазмом, французская административная система, заботливо пестуемая чередой сменяющих друг друга высших чиновников – от Берталами Лаффема до Кольбера, – пытается реализовать принципы протекционистской политики, импортозамещения, создания торговых компаний, мануфактур и централизованной подготовки кадров.
Существуют слухи, что в эпоху правления Ришелье на разжигание конфликтов в Европе между другими регионами, включая тридцатилетнюю войну, были потрачены большие финансовые ресурсы. Мы никогда не узнаем наверняка, так ли это было на самом деле, но подробные действия легко вписываются в общую логику экономической конкуренции, борьбы и войн за лидерство.
Но вернемся к Кольберу. Он предпринимает титанические усилия для создания специализированных торговых компаний по основным торговым маршрутам. Его торговая политика с самого начала носит явный антиголландский характер. Действительно, к моменту начала «реформ» голландцы доминируют не только в ост-индской торговле, но и контролируют снабжение принадлежащих Франции островов в Вест-Индии, а также привозят во Францию колониальные товары.
Кольбер уверен, что, если бы французам удалось по всем этим направлениям учредить «монопольные» торговые компании, то они могли бы сами выступать в роли реэкспортёров и увеличить доходы казны. Действия кажутся очевидными. В апреле 1664 года Государственный совет принимает решение о выкупе у частных лиц принадлежащих им Антильских островов. На этом направлении создаётся новая специализированная Вест-Индская торговая компания. Она получает сроком на 40 лет право монопольной торговли со всеми французскими владениями в Америке (включая Канаду) и с Атлантическим побережьем Африки. Для неё предусматривается снижение на 50% пошлин на ввоз и вывоз, право беспошлинного реэкспорта колониальных товаров, ввозные и вывозные премии и т. п. Общая сумма, принудительно собранная для учреждения ВИК, составила 7,4 миллиона ливров [3,3 миллиона внёс король]. Однако реальные добровольные вложения составили лишь 1,3 миллиона. Купцы проектом не заинтересовались. Результат не заставил себя долго ждать: всего через 10 лет компания становится банкротом, а в декабре 1674 года она распускается.
Попытки перехватить торговлю рабами за счёт создания еще двух специализированных компаний – Сенегальской и Гвинейской – также не приводят к успехам. Ещё более трагическая история происходит со вновь учреждённой в 1664 году Ост-Индской компанией. Подписка, как и в случае ВИК, носила принудительный характер. Король внёс 46% капиталов. Купеческие капиталы в итоге составили менее 20%. В следующие годы компания потратила бóльшую часть денег на колонизацию Мадагаскара. Никакого экономического смысла за этими усилиями не было. В августе 1674 года все колонисты были убиты в стычке с местным населением. Попытки стимулировать левантийскую и северную торговлю в итоге также привели к росту противоречий между правительственной и частной политикой в этих регионах.
С именем Кольбера связано два таможенных тарифа: 1664 и 1667 годов. Тарифная политика была призвана стимулировать создание собственных производств. Жёсткий таможенный тариф 1667 года был принят в ситуации переоценки предшествующих усилий по стимулированию отечественной промышленности и возможностей импортозамещения, о которых чуть подробнее я расскажу ниже. В итоге им оказались недовольны (и фактически пострадали от его введения) не только другие страны, но и сами французские торговые компании. Торговать стало просто нечем, а внутреннее потребление было лишено целого ряда необходимых товаров.
Промышленная политика Кольбера также оказалась в основном контрпродуктивной. С его точки зрения, в конце 50-х – начале 60-х годов производство сукон, пряжи, других тканей, а также бумажное, скобяное, шёлковое, полотняное производство и вообще вся французская промышленность оказались почти полностью разрушенными. Как всегда, виноваты в этом были «голландцы». Перечень отраслей, которые пытается стимулировать Кольбер, производит впечатление бессистемности, даже по сравнению с Монкретьеном.
Кольбер настаивает на необходимости детальной регламентации производства в его старых цеховых формах и, одновременно, на создании новых мануфактур. Регламентация должна была обеспечить контроль над качеством массовой продукции, тогда как мануфактуры нужны были для создания новых отраслей и освоения новых технологий. Жестко регламентируется не только перечень продуктов, но и качество используемых материалов, а также характер производственных операций. Например, ткани, изготавливаемые в данном городе, подлежали обязательной платной маркировке цеховыми смотрителями, а ввезённые на продажу – смотрителями купеческих гильдий. Эта процедура контролировалась муниципалитетами. Следующий уровень контроля: специальные уполномоченные по производству. Позже они стали называться «инспекторами». Последние, как водится, быстро обросли собственным аппаратом, ставшим основой всеобъемлющего административного надзора за промышленностью.
Кольбер одновременно пытается стимулировать создание коллективных (распределённых) мануфактур, охватывающих ремесленное производство целых областей. Их число увеличивается вдвое по сравнению с дореформенным периодом. По некоторым данным, за 20 лет всего было создано или поддержано более 300 конкретных производств, включая 100 мастерских трёх больших текстильных компаний. Существенная часть проектов была сосредоточена в военной отрасли и сфере производства предметов роскоши. Больше всего мануфактур было создано в период 1665–1668-х годов.
Необходимость учреждения торговых компаний и сбыта продукции новых производств требовала расширения торгового и военного флота. В 1664 году Кольбер пишет, что Франция располагает всего 200 торговыми кораблями, а у Голландских подданных их 16000 [историки считают эти данные преувеличением, я – нет]. Кстати, по общим оценкам экспертов, в этой области Франция добилась наибольших успехов. Если в 1660 году Франция имела только 12 военных кораблей, то в 1671 году их стало уже 194, с общим тоннажем 130–140 тысяч тонн. Превосходство Англии на море будет восстановлено только в 1700-е годы.
Надо отметить, что французы вообще, и Кольбер в частности, плохо понимали, как устроен механизм мировой торговли, и были в бóльшей степени ориентированы на защиту внутреннего рынка. Как мы уже отметили выше, практически все планы основания новых колоний и стимулирования колониальной торговли провалились. Не понимая, с чем связаны источники и движущие силы повышения производительности труда, Кольбер «метался» между поддержкой традиционных ремесленных цехов, рассеянных мануфактур и «новых» форм организации производственных процессов – централизованных мануфактур. Результаты реализации этой политики в средне- и долгосрочной перспективе для Франции, в общем и целом, оказались неутешительными.
Протекционизм не сделал Францию ни более богатой, ни тем более технологически развитой. Сельское хозяйство продолжало изнемогать под грузом налогов и притеснений. Промышленность сохраняла низкий уровень производительности труда, задыхаясь в тесных рамках навязанной ей регламентации. А торговля вместо того, чтобы способствовать удовлетворению потребностей населения и росту богатства, всё больше превращалась в один из видов войны.
Не помогла Франции и попытка захватить успешного соседа военным путём. Позже мы увидим, что реализация любой программы административной догоняющей индустриализации всегда приводит к войне. Напомню, что данная конкретная попытка была предпринята Францией в 1672 году. Исторический анекдот состоит в том, что пока войска Людовика XIV готовились к переправе через Рейн, в Москве родился достойный продолжатель идей Кольбера – Пётр I.
§ 17. Два типа догоняющих индустриализаций
В следующие годы европейские интеллектуалы подвергают «кольбертизм» масштабной критике: за множество административных преград, на которые в итоге натолкнулось развитие деловой активности нации. За полчища бездарных служащих и чиновников, загруженных работой, которую не в силах успешно выполнить человеческий разум. За протекционистскую политику, которая, разделяя народы, неизбежно порождает войны. В конце концов – за непонимание смысла идеи разделения труда, в том числе международного. Отрицательные последствия реализации административной модели индустриализации стали очевидны уже к началу «первой» промышленной революции и полностью проявились в XVIII веке, «обнулив» претензии Франции на лидерство в ней.
Однако неудачи Кольбера во Франции не остановили его многочисленных «последователей» в разных странах мира в ходе первой и второй промышленных революций. «Реформы» Петра I, если оставить за скобками сбривание бород и попытку навязать элите окна голландского образца (в чем, кстати, тоже был свой большой смысл), были уменьшенной копией «кольбертизма». А результаты в среднесрочной перспективе оказались и того меньше.
Возникает резонный вопрос: почему же, несмотря на контрпродуктивность административной модели догоняющей индустриализации, она с таким постоянством вновь и вновь берётся на вооружение правящими режимами в разных странах? Более того, на каждом следующем этапе всё бóльшее число стран встают на путь реализации административной модели догоняющей индустриализации, а на осуществление подобных программ тратятся всё бóльшие общественные ресурсы. Причина лежит на поверхности. Чем больше увеличивается «разрыв» в глубине разделениятруда и темпах хозяйственно-экономического развития стран на пороге каждой следующей промышленной революции, тем чаще перед представителями «правящих классов» различных стран возникает искушение добиться сокращения технологического отставания за счёт всё более масштабной централизации общественных ресурсов, всё более жёсткой организационной и социальной мобилизации.
На схеме внизу я не случайно обозначил линию эволюции предпринимательской модели догоняющих индустриализаций пунктиром. Даже тем странам, в которых в итоге складывается институциональная структура, ориентированная на предпринимательский тип развития, её сохранение в течение относительно длительного периода времени даётся с большим трудом. Каждый раз такая структура складывается как эффект уникального стечения обстоятельств, как равнодействующая интересов различных социальных сил, политических «сдержек» и «противовесов». По мере развёртывания соответствующей большой волны развития, эта структура неоднократно «ломается», подвергается социальным атакам, оказывается на грани развала.
Не случайно по мере исчерпания потенциала роста эффективности использования доступных ресурсов в рамках сложившейся системы разделениятруда, усиления глобальной конкуренции между странами, роста числа стран и компаний-копиистов, даже в странах-лидерах явочным порядком предпринимательская модель развития начинает вытесняться и замещаться административной.
Часто это происходит уже на третьей стадии текущей большой волны, почти наверняка – на пороге следующей промышленный революции, по мере усиления позиций новых претендентов на лидерство и потери старым лидером кажущегося привычным «места» в мировой табели о рангах.
Напротив, ареал распространения различных версий административной модели догоняющей индустриализации за последние 200 лет только расширяется. Масштаб централизации общественных ресурсов возрастает. Повышается градус социальной и идеологической мобилизации. Используемый в ходе реализации программ административной догоняющей индустриализации инструментарий становится всё более изощренным. При этом степень успешности подобных программ скорее снижается. Почему?